Спустя шесть лет работы онлайн-журнал V–A–C Sreda закрывается и трансформируется в архив.
В первом выпуске журнала мы опубликовали эссе Льва Толстого «Что такое искусство?». В заключительном — представляем статью журналиста, литературного критика и политического деятеля Степана Шаумяна, написанную после смерти Толстого в 1910 году. Уход писателя оплакивали представители самых разных социальных групп, называя его великим «учителем жизни». В своем письме Шаумян размышляет, чему на самом деле Толстой учил своих современников и как его идеи могли разделять люди с такими разными интересами, взглядами и статусом — от рабочих и крестьян до государственных служащих, журналистов и врачей.
(Письмо в редакцию по поводу чествования памяти Л. Н. Толстого)
Смерть Льва Николаевича Толстого и все, что связано с этой смертью, властно приковывает к себе до сих пор внимание мира. Не только газетные деятели, журналисты, писатели, которых как их профессия обязывает к тому, чтобы считать смерть знаменитого «некоронованного короля писателей» крупнейшим событием времени, но и люди всех других профессий и положений: врачи, адвокаты, купцы, дворяне, рабочие, крестьяне, даже многие попы и чиновники, и притом все они, без различия нации и религии, — очень много говорят и думают по поводу этой смерти.
«Мир осиротел», — повторяют повсюду и выражают самую глубокую и искреннюю скорбь по поводу этой, по-видимому тяжелой для всех, утраты. «Мир осиротел» — не стало великого писателя, великого художника, великого человека и гражданина. Мало того: не стало — и это как будто больше всего умиляет людям — великого мыслителя, великого «учителя жизни».
Так говорят все.
Не отстал от других и наш город в выражении своих скорбных чувств. И газеты наши, и наш литературно-художественный кружок, и городская дума, и все население, начиная от крупного капиталиста Г. З. Тагиева, пославшего телеграмму вдове покойного, и кончая некоторыми группами рабочих, — все откликнулись на это событие. И опять-таки все оплакивают в лице Толстого не только и даже не столько великого писателя, художника и т. д., сколько великого мыслителя и учителя жизни.
Это обстоятельство вызывало и вызывает во мне, пишущем эти строки, полном глубокого уважения к памяти покойного, большое недоумение.
Что в лице Толстого мир потерял действительно гениального художника, знатока человеческой души, творца «Войны и мира», «Анны Карениной», «Воскресения», «Хозяина и работника» и других художественных произведений, облагораживающее и возвышающее влияние которого испытали на себе миллионы людей, — это вне всяких сомнений и споров. Что не стало крупного врага и обличителя современной общественно-политической и особенно церковной лжи, — это также известно многим.
Люди, читавшие гениальные художественные произведения Толстого и испытавшие вместе с автором глубокую скорбь при описании смерти того или другого из его действующих лиц, не могут не испытывать скорби перед лицом смерти самого Толстого, который превосходил всех своих действующих лиц как их творец, который вмещал их всех в своей чуткой и глубокой душе.
Не могут не призадуматься с болью над смертью Толстого и все те, кому дорога борьба против современной лжи, против господствующих ужасов.
Но странно, что люди — перечисленные выше категории людей — не ограничиваются признанием этих заслуг, признанием великим, Л. Н. Толстого. Они чуть ли не все объявили вдруг Толстого еще и учителем и себя, следовательно, его учениками и последователями.
Может быть, это и так; может быть, тут кроется какое-то роковое недоразумение, но таково несомненно впечатление, которое производят все статьи в печатающихся ныне газетах (в том числе и местных), речи, которые произносились на собраниях, и телеграммы, которые посылались семье покойного и в столичные газеты.
В чем же тут дело? В невежестве ли нашем — в незнании того учения, которое в течение тридцати лет упорно и неустанно проповедовал Толстой, или в неосторожности, в неразборчивости в выражениях, в отсутствии чувства меры и ответственности в словах, которые произносятся в такую, казалось бы, серьезную минуту? Или же тайна тут заключается в чем-нибудь еще третьем?
Учение Толстого — это не есть только протест против поповщины, не есть только крик наболевшей души, выразившийся в словах «не могу молчать». И то и другое — это только отдельные частные эпизоды в его учении, это только негативная (отрицательная) сторона его учения, точнее, — отдельные поступки Толстого, которые хотя и связаны логически с его учением, но которые могут быть рассмотрены и оценены независимо от этого учения.
Толстой отрицал не только поповщину и смертную казнь. Он отрицал также всю нашу «мирскую жизнь», всю нашу культуру. Толстой был учеником Христа. В течение тридцати лет он проповедовал, и проповедовал не шутки ради, не для слов, а для того, чтобы люди все исполняли: — отречение от собственности, от государственной организации, от церкви, от судов, от семьи, от всего, чем живем, находясь в том или ином отношении к современным формам этих учреждений, все мы, называющие Толстого «учителем».
«Быть бедным, быть нищим, быть бродягой — это то самое, чему учил Христос; то самое, без чего нельзя войти в царство бога, без чего нельзя быть счастливым здесь на земле», — говорит с глубоким убеждением Л. Н. Толстой и предлагает людям во имя этого своего идеала прежде всего отказаться от собственности как главного источника зла на земле.
«Быть нищим, быть бродягой...» и вот я спрашиваю себя, могут ли люди, все идеалы которых покоятся на собственности и богатстве, вся жизнь которых покоится на своде законов, определяющем четыре года каторги за бродяжничество и, нередко, смертную казнь за экспроприации (т. е. лишение других людей собственности), — могут ли такие люди сознательно и искренне называть Толстого «учителем»?..
Во имя непротивления злу насилием Толстой предлагает не признавать государственной власти, присяги, солдатчины, судебных учреждений, тюрем. Неужели же все эти врачи, адвокаты, судьи, купцы, редакторы и издатели газет и т. д., все те, которые признают, и не за страх, а за совесть, и государственную власть, и солдатчину, которые ежедневно миллионами уст присягают и судят в своих судах и сажают в тюрьмы «преступников», неужели они искренни, когда оплакивают смерть «великого учителя жизни», «учителя любви»?
Во имя любви и того же непротивления злу насилием Толстой проповедует рабочим и крестьянам, этим девяти десятым человечества, как он выражается, отказаться от «ложного убеждения, что жизнь наша может быть обеспечена нашей борьбой с другими людьми». Не борьбу, а любовь и смирение проповедует Л. Толстой. «Трудящийся достоин пропитания, — говорит он словами Христа, — не может быть рассуждений о том, что человек, не имеющий собственности, умрет с голоду». Те, у которых есть собственность, эта одна десятая человечества сама позаботится о том, чтобы люди, не имеющие собственности, которые нужны им, как работники, не умирали с голоду. «В последнее время, — уверяет в одном месте Толстой, — эта 1/10 сознательно работает на то, чтобы 9/10 кормились правильно». Христос сказал: «Не берите ни сумы на рог, ни 2-х одежд, ни обуви, ни посоха, — ибо трудящийся достоин пропитания. В доме же том оставайтесь, ешьте и пейте, что у них есть; ибо трудящийся достоин награды за труды свои». Нужно только желание трудиться, и все будут сыты. Говорят, что дети, которые не могут работать, будут умирать с голоду. Неправда, — отвечает Толстой. — Люди воспитывают телят потому, что они в будущем будут им полезны. «Вот почему, — заключает он, — дети никогда не могут остаться без призрения».
Для Толстого не существовала самая страшная проблема современной жизни — безработица миллионов людей, желающих трудиться, чтобы быть «достойными пропитания», но не допускаемых к труду, проблема голодной и полуголодной смерти этих миллионов и их детей, официально регистрируемой ежедневной полицейской и всякой другой статистикой.
«Трудящийся достоин пропитания». «Никто не умрет и не умирает с голоду», — уверяет Толстой. А с другой стороны — быть нищим, быть бродягой — это высшее счастье на земле. И потому еще раз и всегда: «не борьба за пропитание, за лучшие условия жизни, а любовь, всепрощение и смирение...»
И вот я спрашиваю опять себя: неужели Толстого, так понимающего, или, вернее, так странно не понимающего самые основные вопросы современной жизни, рабочие могут сознательно называть «учителем жизни». Неужели они могут видеть в нем «великого мыслителя», перед которым, им «вместе со всем человечеством» нужно преклоняться.
Можно было бы продолжить перечень основных тезисов учения Толстого и после каждого из них снова и снова ставить вопрос: да как же и почему люди называют Толстого учителем жизни? И самое главное: как же и почему же одновременно преклоняются перед Толстым как перед учителем, как перед гениальным мыслителем и моралистом и крупные капиталисты, и интеллигенция, и крестьяне, и рабочие.
Местная печать и местные ораторы, говорившие по поводу смерти Толстого, нисколько не пытались до сих пор разрешить эти возможные недоумения. Они называли и называют Толстого «великим мыслителем», «великим моралистом», «великим учителем», но нисколько не говорили нам о том, за что они так его называют. Они отмечали с удовлетворением и даже с восторгом, что гению Толстого удалось объединить в своем учении (или вокруг своего учения) все классы, сословия и нации, но не объяснили нам, в чем тайна этого удивительного явления.
Может быть, все это проистекало от того, что местные писатели и общественные деятели, выступавшие до сих пор по поводу смерти Толстого, полагали, по нашему мнению, крайне ошибочно, что лучшей формой чествования памяти Толстого является призыв к «великому молчанию»? Во всяком случае теперь, когда первая жгучая боль потери у них должна была уже пройти, теперь они обязаны ответить на недоумения читателей. Кто-то из них сказал, что смерть Толстого «обязывает к слову», но это «слово» понималось до сих пор исключительно как славословие. Смерть Толстого обязывает, по нашему мнению, к слову, но к слову продуманному, искреннему и небоязненному, ибо Толстой ничего так не презирал, как раболепное, слепое поклонение великим людям, героям, гениям. Вспомните, как глубоко возмущают его в «Войне и мире» люди, рабски поклонявшиеся великому Наполеону, каким убийственным презрением он клеймит польского полковника, бросившегося вплавь, вместо того чтобы проехать мостом через глубокую реку, и утопившего в ней массу народа, чтобы только выразить Наполеону свое обожание. И возмущенный отсутствием в людях чувства уважения к своему человеческому достоинству, он гордо говорит им: «Помните, что в каждом из нас нисколько не меньше, если не больше, величия души, чем в великих Наполеонах».
То же самое Толстой выражал позднее в своих религиозных сочинениях, говоря, что в каждом человеке живет сын божий и что все люди равны перед богом.
Где-то Толстой говорит, что он любит бога, которого он познал, но что больше бога он любит истину; если ему докажут, что он заблуждается, он откажется от своего бога.
Те, которые хотят достойно чтить память Толстого, должны помнить все это хорошо.
Любите Толстого, но истину любите больше, чем Толстого.
Толстой неоднократно с глубоким изумлением писал в своих произведениях: вот уже два тысячелетия люди европейских стран называют себя христианами, между тем жизнь их является полным отрицанием христианства. Люди называют Христа «учителем», а делают все противоположное тому, чему учил Христос. И он с горечью и изумлением отмечает, что вокруг имени Христа накопилось столько лжи, что спустя 1800 лет ему с большим трудом удалось «открыть», в чем заключается учение Христа.
Не смеется ли судьба над великим старцем? Весь мир поет ему славу, называет его великим моралистом, «учителем жизни» — и никто как будто не задается вопросом, почему мы его так называем, и все как будто, называя его учителем, делают все, обратное тому, чему учил Толстой. И не придется ли когда-нибудь другим вновь «открывать», в чем заключается учение Толстого.
На все эти вопросы, на все наши недоумения нужны простые и ясные ответы, нужно правдивое, продуманное и (еще раз!) небоязненное слово.
Нужно также выяснить, почему такая одинаковая судьба связывает имена Христа и Толстого. Не заключается ли чего-либо рокового в самой сущности того учения, которое проповедовали и Христос и спустя два тысячелетия его ученик Толстой?